Красное, чёрное, ноль
Одна из моих любимых песен в любимом фильме. Если читать этот текст через динамику Верхняя/нижний, она на неё ложится почти идеально. Это внутренний монолог нижнего, который признал власть женщины над собой.
Но при этом он ещё не понял, что эта власть ничего ему не гарантирует.
«Моя женщина служит у Бога крупье» — о позиции женщины выше него. Она не просто партнёрша. Она распределяет шанс, доступ, выигрыш и проигрыш. Причём даже она как будто не принадлежит ему полностью: она «служит у Бога». То есть над ней — только нечто абсолютное. А он приходит к её столу играть.
Это нижняя позиция, где правила устанавливает не он. Он может поставить, попросить, рискнуть, но не может заставить выпасть нужный сектор.
«В казино «Мимолётный каприз» — для неё происходящее может быть игрой. Для него цена гораздо выше. Классическая асимметрия Верхней динамики (как и любая асимметрия власти): Верхняя способна сохранять дистанцию там, где нижний эмоционально уже поставил многое, если не всё.
«Где при входе у стражей висит на копье / Моя никудышная жизнь» — жизнь без неё для него почти не имеет стоимости. Это уже не просто сексуальное подчинение, а почти религиозное посвящение.
«Получив за неё три гроша» — Его жизнь объективно огромна для него самого, но в её системе координат она стоит условные три гроша. Нижний переживает болезненное несовпадение ценности: (он отдаёт всё — для неё это может быть почти ничто).
Поэтому: «Молю, чтобы мне хоть чуть-чуть повезло». Он просит судьбу, чтобы Верхняя дала ему шанс.
И это, кстати, гораздо ближе к реальной Верхности, чем попсовое «я Госпожа, потому что в латексе и приказала мужчине встать на колени, а ещё он дарит подарки». Власть существует тогда, когда второй человек признаёт: окончательное «да» находится не у него.
«Моя женщина создана ради меня / Этот факт мной оценен вполне». — Здесь у нижнего на секунду появляется нарциссическая попытка присвоения: она моя, она создана для меня. Но следующая строка мгновенно ломает эту фантазию: «Мы никак не сойдёмся в цене». То есть её принадлежность ему оказывается воображаемой. Он хочет её — но право определить цену всё равно остаётся у неё.
Отсюда следующий уровень капитуляции: «Я снова ставлю на кон / Свою жизнь, свою душу и плоть». Это формула тотального подчинения.
И очень важное слово — «снова». Это не разовая игра. Он проигрывал, возвращался, понимал риск и всё равно снова приходил к её столу.
«Но за мною, увы, только мой Рубикон». — Он уже перешёл черту. Вернуться в прежнюю автономную позицию невозможно. В хорошем D/s это можно читать как момент признания собственной природы: человек понял, кого он хочет над собой, и уже не может сделать вид, что отношения равной власти дают ему то же самое. Никогда не дадут, потому нижние мужчины нередко устают от нижних женщин, почему, я писала в книге.
«Светом потчуя тьму / Стонет древняя боль». — Верхняя для него уже не женщина в бытовом смысле. Она удовольствие, опасность, спасение и источник боли. Он идёт к ней не потому, что она сделает его существование удобным (как делает тёплая понимающая нижняя). Наоборот. Рядом с ней он переживает себя сильнее, но это же и больнее, острее. Это как материнское принятие по умолчанию и тренерская требовательность дисциплины — два полюса.
В обычной романтической песне герой ожидал бы взаимности. Здесь взаимность не обещана вообще: «Шансы три к одному: красное, чёрное, ноль». Нижний знает правила: можно отдать всё и не получить ничего. И всё равно ставит.
Это песня про Верхнюю, увиденную глазами мужчины, который признал её субъектность настолько радикально, что даже собственное желание не считает основанием для её согласия.
Она — крупье. Он — игрок. Ставка — он сам.
В этом и заключается эротика и редкость власти Верхней. Я встречаю Верхних женщин, у нас взаимное притяжение в дружбе, мы понимаем друг друга. Но далеко не все решаются на такой радикализм — полностью реализовать свою Верхнесть. Для этого нужно пройти много одиночества.
PS: Сибилла в режиссёрской версии «Царства небесного» — яркий пример Верхней. Самая показательная сцена — её сын, будущий Балдуин V. После коронации она замечает признаки той же проказы, которая медленно убивала её брата Балдуина IV: мальчик не чувствует боли, врач проверяет чувствительность, и становится понятно, что диагноз почти неизбежен. Сибилла прекрасно знает, что ждёт ребёнка, потому что много лет наблюдала мучительное разрушение собственного брата. В режиссёрской версии она сама даёт сыну яд, держит его на руках и усыпляет песней. Верхние способны причинить себе чудовищную боль, если считают решение необходимым и сделать жёсткий выбор. Она выбирает не между жизнью и смертью ребёнка, а между быстрой смертью сейчас и изуродованным лицом и телом, политической изоляцией и одиночеством.
Кино обычно показывает «сильную женщину» через меч, крик и командование мужчинами. Ридли Скотт показал Верхнюю спокойной: боль не лишает её способности действовать. И в момент, когда решить должен кто-то, этим кем-то становится она.